?

Log in

No account? Create an account
s

n_vilonov


Переход через пустыню


Previous Entry Share Next Entry
"Глубокое воплощение" - дополнение и комментарий
s
n_vilonov
Ради лучшего понимания попробую кратко суммировать то, что мне представляется наиболее важным в предыдущем пространном тексте о христианском стоицизме и глубоком воплощении – а некоторые темы, оставшиеся почти за рамками этого текста, наоборот, объяснить более подробно.

I О панпсихизме.

Рассуждения Сета Ллойда (интегрируемые Н.Х. Грегерсеном в контекст богословия) хорошо демонстрируют, что последовательно проведенный материализм естественным образом приводит к панпсихизму. Согласимся, что любое сознание, в том числе человеческое – это лишь процесс взаимодействия материальных носителей информации (например, нейронов мозга). Согласимся также, что информация – это не что-то «нематериальное», а определенные (определенным образом структурированные) состояния материи/энергии. Если определенное явление может быть в состоянии 0, а может быть и в состоянии 1, то различие между этими состояниями – это уже и есть информация. Но тогда получается, что любые, сколько-нибудь структурированные явления, любые явления, которым присущи хоть какие-нибудь определенные характеристики, любые явления, между которыми можно установить хоть какое-нибудь различие – это уже носители информации. Оказывается, что информация (характеристики и различия между ними) – это столь же фундаментальный аспект любых явлений, сколь и энергия (способность выполнять работу), и материальность (некоторая пространственная протяженность). А взаимодействие между любыми явлениями, в ходе которого их характеристики воспроизводятся и/или видоизменяются – это процесс репликации и преобразования информации. Другими словами, это (в той или иной степени), процесс мышления, сознание. Так оказывается, что всё существующее необходимым образом причастно сознанию; оказывается, что развитие Вселенной во времени – это некий универсальный, всеобъемлющий процесс мышления.

II О тупиках новоевропейского мышления.

Панпсихизм, о котором говорилось выше, создаёт некоторые предпосылки, чтобы порвать с преобладающими тенденциями европейской философии Нового времени, которая из-за этих тенденций зашла в тупик сама, и завела в тупик массовое сознание. Само это движение в тупик началось в XVII веке, хотя предпосылки такого поворота были, конечно, и ранее. Христианское богословие всегда подчеркивало ту мысль, что между Богом и любыми творениями Бога есть качественное, принципиальное различие. Эту мысль очень легко ещё чуть-чуть усугубить, превратить принципиальное различие в разрыв, исключающий какую бы то ни было общность между Богом и творением. Эта усугубляющая тенденция проявляется, например, в позднесредневековой францисканской схоластике, особенно в лице Оккама. По воззрениям Оккама, существует, с одной стороны, Бог, и с другой стороны – множество отдельных вещей, сотворенных Богом. Между Богом и индивидуальными явлениями, экземплярами вещей, нет никаких «онтологических посредников» – идей, универсалий, и т.п. Всё это Оккам отрезал своей знаменитой бритвой. Вечный, всемогущий, трансцендентный, полностью свободный Бог по своей воле творит напрямую экземпляры вещей – обусловленные, зависимые, подверженные тлению и разрушению (и данные в чувственном опыте человека).

В контексте позднего Средневековья и эпохи Возрождения подобная философия была радикальным утверждением полного и непосредственного господства Бога над творением в любой момент времени. Но что происходит, когда появляется физика Галилея и Ньютона? Когда по образцу этой физики развиваются другие естественные науки? Говоря короче, когда возникает (и находит эмпирические подтверждения, и начинает применяться на практике, и делается общепринятым) представление об универсальных и неизменных законах природы, в соответствии с которыми и функционируют все природные явления? Получается, если Бог даже и творит каждую отдельную вещь своей полностью свободной волей, эта свободная воля Бога, тем не менее, строго соблюдает универсальные законы природы. Фактически, только в этих универсальных законах она и проявляется. А ведь никакой другой связи между Богом и Его творениями, кроме творящей воли Бога, позднесредневековый номинализм и не оставляет.

Так сочетание номинализма Оккама и физики Галилея-Ньютона на выходе даёт деизм. Бог однажды установил универсальные законы природы – и больше никак не действует. Де-факто Бог отсутствует в своём мире; мир функционирует etsi Deus non daretur. На практике деизм вплотную подходит к атеизму.

Конечно, даже в XVIII веке, когда деизм приобрёл изрядную популярность, далеко не все люди становились последовательными деистами. А многие даже и осознанно отвергали деизм, предпочитая сохранить приверженность своей традиционной вере. Но проблема в том, что почти во всех спорах «рационалистов» (деистов, агностиков, атеистов и т.п.) с «фидеистами», начиная с XVIII века и по сей день, у «рационалистов» было, если можно так выразиться, позиционное преимущество. Фидеисты жили в том же самом мире, что и рационалисты – в мире, подчиненном универсальным и неизменным законам природы. Признавали наличие этих законов, учитывали их в своей практической деятельности, пользовались технологиями, основанными на этих законах, и т.д.
Что они могли возразить деистам/атеистам? Что, хотя законы природы и действуют, Бог, в отдельных случаях, приостанавливает их действие, совершая «чудеса»? Но само представление о чуде, как об исключении из правила, как о единичном отклонении от законов природы, делает любые заявления о чудесах крайне уязвимыми для критики. Даже если мы здесь и сейчас наблюдаем нечто непонятное, нечто, не укладывающееся в наши представления о законах природы, естественный ход мысли – во-первых, проверить и перепроверить наши наблюдения, чтобы точно убедиться, что мы действительно видим то, что видим. Во-вторых, убедившись, что явление действительно наблюдается, всё-таки попробовать его объяснить в рамках законов природы. Если никаких объяснений всё-таки не находится, переходим к третьему пункту – пытаемся скорректировать наши представления, наши знания о законах природы, чтобы учесть и необъясненное явление. В-четвертых, если скорректировать наши представления о законах природы так, чтобы это не приводило к ошибкам, сейчас не получается, мы всё равно можем надеяться, что это получится когда-то в будущем – некоторые научные загадки оставались нерешенными на протяжение десятилетий и даже столетий; но, в конце концов, решали и их.

И только в пятую очередь остаётся допущение, что наблюдаемая аномалия – это преднамеренное проявление воли Бога, чудо. И бремя доказательства лежит на том, кто утверждает, что это чудо. Но, посмотрев на предыдущие четыре пункта, мы должны будем согласиться, что доказать ошибочность всех четырёх (и, тем самым, уместность пятого) практически невозможно. Это так, даже когда речь идёт об аномалиях, наблюдаемых здесь и сейчас. Тем более это так, когда речь идёт о чудесах, происходивших когда-то и где-то.

Принимая реальность чудес, «фидеисты» доказывали «рационалистам» лишь своё легковерие. Таким же образом воспринимались утверждения о вещах, которые и вовсе никак не проявляются в нашем мире – о загробной жизни, о рае и аде, о конце времен, о воскресении мёртвых, и т.п. Не видя действий Бога здесь и сейчас, люди, мало-помалу, теряют и склонность верить в Его действия «когда-то» и «где-то».

Итак, Бог был хотя и не убит, но выслан за пределы реального мира, если не дальше. После этого человеку не оставалось ничего другого, как осознать себя в качестве единственного разумного существа, окруженного неразумными, хотя и подчиненными законам природы, вещами. При этом разумный человек, роковым образом, разделяет с неразумными вещами общую природу. Как и все вещи, человек существует не сам по себе, а благодаря сочетанию разнообразных причин и условий. Как и все вещи, человек уязвим, непостоянен, конечен. И хотя человек умеет и может многое, его возможности нельзя считать безграничными. Говоря короче, человек оказался центром мира – но лишенным власти не только над миром, но, во многих отношениях, даже и над самим собой.

Что делать с этим противоречием? Перед человеком, одиноким в мире, остаётся два пути.
Один путь – экзистенциальный пессимизм (наиболее «чистым», хотя далеко не единственным выражением которого стала философия атеистического экзистенциализма – поэтому в дальнейшем мы будем употреблять эти два выражения, как взаимозаменяемые). Да, мы обречены на поражение. Жизнь отдельного человека скоротечна, жизнь целых цивилизаций и, тем паче, всего человечества, продлится дольше – но, в конечном счёте, всех нас ждёт один и тот же конец. Мы не властны над жизнью и смертью. До нас не было ничего, и после нас не будет ничего. Смысла во всём этом нет никакого, но и изменить эту ситуацию мы не можем. Всё, что нам остаётся – это как можно лучше прожить то время, которое у нас всё-таки есть.

Другой путь: пытаться вытащить себя из болота за волосы. Проникнуться утопической надеждой, что человек сможет собственными силами, опираясь на собственный разум, перестроить своё бытие (индивидуальное, коллективное, а в конечном счёте, может быть – и бытие всей Вселенной), так, чтобы устранить разрушение, смерть, и вообще любые ограничения, и любые страдания.

Духовная история европейской (а затем и не только европейской) интеллигенции последних без малого трёхсот лет – это история блуждания между этими двумя установками – экзистенциальным пессимизмом и утопическим оптимизмом. Кипение возмущенного разума, увлеченного очередной либеральной или социалистической утопией, сменяется закономерным разочарованием, тяжелым похмельем пессимизма – после которого начинается увлечение новой (слегка обновленной) утопией.

Что касается «широких масс», то в современном обществе они думают примерно то же самое, что и интеллигенты, разве что уделяют этим думам меньше времени. Почему так? Потому что любой человек учится в учебных заведениях – у преподающих там интеллигентов; читает книги, и/или смотрит фильмы, и/или слушает музыку, которую делают интеллигенты, смотрит телепередачи или видеоблоги, которые делают интеллигенты, потребляет прессу, которую производят интеллигенты, и т.д., и т.п.


Коль скоро мы заговорили о либеральных и социалистических утопизмах, следует дать два пояснения.
Под либеральным утопизмом мы здесь имеем в виду то, что Ф.А. фон Хайек называл «ложным» и «рационалистическим» индивидуализмом (характерным для части деятелей эпохи Просвещения) – убежденность, что возможно «построить» идеальное и идеально разумное общество, в котором все будут свободны и равноправны. Социалистический утопизм, приобретший широкую популярность, начиная с XIX века – младший брат, и законный наследник подобного «либерализма».

При этом следует иметь в виду, что самая популярная из социалистических идеологий XIX-XX веков пыталась выйти за рамки утопизма. Речь идёт, естественно, о марксизме, который утверждал, что его идеал – общественная собственность и безгосударственное самоуправление – это не просто чьё-то субъективное (благо)пожелание, а закономерный итог исторического процесса – практически настолько же неотвратимый, насколько неотвратимо действие универсальных законов природы. Впрочем, со временем стало ясно, что реальные исторические процессы так не функционируют.
После этого левые, в том числе (пост)марксисты вернулись на почву утопизма. Современных левых с историософией классического марксизма позапрошлого века роднит только утверждение, что все социальные институты сформировались в ходе истории – откуда они делают вывод, что любые институты можно преодолеть, разрушить, изжить. Однако они упускают из виду, что если не все, то такие базовые институты, как семью, частную собственность, властную иерархию, религию, хотя и можно уничтожить, но только вместе с самим человечеством. Впрочем, достаточно о них.

То, что утопизмы (либеральные и социалистические) – это ложное сознание: не просто ошибки, но поворот ума в неправильном направлении, достаточно ясно. Но героический пессимизм атеистического экзистенциализма – это тоже ложное сознание. Если бы мир не был причастен разуму, причастен смыслу, он был бы абсолютным, неупорядоченным хаосом. И человек, страдающий из-за бессмысленности и неразумности мира, в по-настоящему бессмысленном и неразумном мире просто не мог бы появиться.

III Стоическая установка

В реальности мир – это процесс возникновения, репликации, накопления, и преобразования различий (или, что есть то же самое, информации). Вселенский творческий процесс; мы, люди – его часть. Мы не стоим где-то в стороне; наши тела и наши умы постоянно в этот процесс вовлечены, хотя мы редко это осознаём. Чтобы увидеть, до какой степени это так, нужна специальная тренировка внимания, позволяющая посмотреть на свои психические состояния и телесные ощущения со стороны. Для этой цели можно использовать, например, сеансы концентрации внимания на вдохах и выдохах (по своему происхождению это буддийская техника – но, в данном случае, это не важно).

Поставив себе задачу мысленно замечать (в течение некоторого непродолжительного промежутка времени) каждый вдох и каждый выдох, не пропуская ни одного, мы станем поддерживать бдительность – не будем «отпускать» мысли слишком далеко. И сами эти попытки «не отпускать» мысли позволят нам заметить, как протекают психические процессы. Внимание постоянно рассеивается на внешние предметы или переходит с одной мысли на другую по цепочке ассоциаций. И внешние предметы, и образы, всплывающие в уме, могут вызывать разнообразные эмоции – интерес, влечение, возбуждение, недовольство, тревогу, страх, злобу, и т.д., и т.п. Эти эмоции, появившись, сами влияют на то, куда будет направлено внимание в следующий момент времени; они же вызывают и волевые импульсы, желания сделать то или избежать этого. Разные волевые импульсы часто сталкиваются друг с другом – и в результате их столкновения принимается, или, скорее, появляется (моментально вспыхивает в уме – мгновение назад его не было, а теперь оно есть) решение, которое может проявляться в дальнейших словах и делах. Во избежание недоразумения сразу ответим на естественный вопрос: разве всегда так бывает, что человек сразу же принимает решение? Разве он не может долго колебаться? Разумеется, бывает. Но здесь речь идёт не об этом – не о решении в смысле «решение возникшей проблемы», а о решении в смысле «выбор между вариантами поведения в следующую секунду». В этом смысле, «перестать об этом думать», отложить неприятную проблему на будущее – это тоже решение (хотя, конечно, решением в первом смысле, решением проблемы, подобный выбор не является).

Говоря короче, после некоторой тренировки мы сможем видеть, в промежутках между вдохами и выдохами, как возникают и сменяют друг друга наши ощущения и психические состояния. Мы увидим, насколько все они изменчивы, и в какой значительной степени они сводятся к квази-автоматическим реакциям друг на друга. Поистине, поток человеческого сознания не отличается принципиально от потоков информации во «внешнем» мире. И там, и там – один и тот же «стремительный шум созиданья». И мы сможем и на то, и на это посмотреть одинаковым образом «со стороны», когда натренируемся возвращать внимание к каждому вдоху и каждому выдоху – то есть, легко прерывать спонтанный поток мыслей и эмоций.

Сменить угол зрения, хотя бы какое-то время рассматривать себя (не умозаключать об этом логически, а воспринимать так в непосредственном опыте) не как центр мира, но как одну из множества нитей, вплетенных в гигантскую сеть мирового взаимодействия – очень ценно. Благодаря этой смене угла зрения и пространства обзора делаются доступны новые установки по отношению к реальности. Как нам представляется, всего их четыре. Сначала – о первых трёх.

Во-первых, из буддийской практики работы с вниманием естественным образом вытекает буддийская же установка. Поток событий, данных в опыте, лишен смысла, но мы этому потоку отнюдь не противостоим. Человеческие тела и умы – тоже часть этого, лишенного смысла, потока. Поэтому правильный подход – понять это, и перестать мучиться от того, что эмоциональные реакции дергают внимание то туда, то сюда. Научиться отстраняться, научиться смотреть на поток психических состояний со стороны. Говоря метафорически, вылезти из этого потока на берег. «Метафора» тут в том, что ведь и нет какого-то человека, отдельного от потока психических состояний. Поэтому по сути дела речь идёт о том, чтобы воспитать в себе невозмутимость, и благодаря этой невозмутимости достичь душевного мира и покоя.

Слабое место этой установки в том, что достижение душевного мира и покоя могло бы быть окончательной целью для совершенно обособленного индивида – но мы ведь сами только увидели, что поток психических состояний, который мы обычно воспринимаем как себя, как обособленного индивида – это лишь одна из множества компонент вселенского, универсального потока информации. И какой тогда смысл заботиться об обособленном индивиде, а не об универсальном потоке? А универсальный поток буддийской установкой как раз и оставляется за рамками рассмотрения. И как, оставляя его за рамками рассмотрения, мы можем утверждать, в то же самое время, что этот поток лишен смысла?

Может быть, этот недостаток можно восполнить, перейдя ко второй установке, которую мы назовём «мистической»? Если буддийская установка в чистом виде за пределами собственно буддийской традиции практически не встречается, то мистическая установка, в большей или меньшей степени, проявляется во многих религиях, и в «восточных», и в ближневосточно-средиземноморских, включая и христианство. Мистическая установка тоже опирается, в качестве предварительного условия, на определенное отстранение от обычных телесных ощущений и психических состояний. Увидев свои обычные мысли и переживания, как всего лишь одну из компонент универсального потока, человек ощущает и понимает, что только сам этот поток, как целое, и есть единственная и единая истинная реальность.

У этой установки тоже есть слабые места. Во-первых, пережив это единство, как интуитивный опыт, человек потом естественным образом тянется к тому, чтобы облечь его в образы. Но любые образы, какие человек только может сформировать – это тоже лишь элементы универсального потока (к тому же, создаваемые путём рекомбинации элементов чувственных восприятий), немногие среди очень многих, а никак не сам поток в целом. Конечно, всегда можно сделать оговорку, что это лишь символ, представляющий целое, а не само целое. Но чем дольше символ используется, тем более вероятно, что он станет заполнять собой пустоту, зияющую на месте сколько-нибудь конкретного представления о реальности, как целом.

Кроме того, возникает ещё один вопрос: если реальность, на самом деле, едина, и только едина, почему она проявляется как множество различных явлений? Очевидно, что мы не просто не можем представить единое, но ещё и не понимаем о нём что-то очень важное.
Поэтому возникает необходимость скорректировать мистическую установку, усовершенствовав её до стоической.

Стоическая установка радикально отличается от экзистенциального пессимизма, хотя некоторые внешние проявления могут быть сходными. Мир экзистенциалиста-атеиста абсурден, неразумен, лишен смысла, а мир стоика – пронизан Логосом и, в конце концов, гармоничен, даже если во многом неблагоприятен для индивида.

Как перейти от мистической установки к стоической? Признать, что единая реальность воплощается во множестве временных и несовершенных проявлений. Признать, что не знаешь и не понимаешь, почему и зачем это – но заметить, что твоё незнание и непонимание не делает проявления Закона, Логоса, Бог – как бы мы Его ни назвали, –чем-то бессмысленным. Очевидно, что проявления Логоса (то есть, все существующие явления) происходят упорядоченно и разумно – иначе бы их было невозможно распознавать и понимать человеческому уму. А уж какая цель при этом ставится, и нуждается ли вообще Логос в том, чтобы ставить какие-либо цели – этого мы, действительно, не знаем, и не можем знать. Какая-либо «окончательная цель» в рамках античного стоицизма, с его представлением о циклически возникающих и разрушающихся мирах, даже и не может обсуждаться.

Что же делать? Смириться с волей Логоса – даже в том, что она ставит пределы и человеческой жизни, и человеческому знанию, и стараться как можно лучше исполнять свои обязанности в тех жизненных обстоятельствах, в которых находишься; как можно лучше исполнять роль в пьесе, которую Логос тебе дал. А ничто большее для человека всё равно недоступно.

IV Христианская установка

Обе формы ложного сознания, о которых речь шла во втором параграфе: экзистенциальный пессимизм и либеральный либо социалистический утопизм – это не что иное, как бунт взбесившегося человека против мира, в котором он сам же перед этим отказался видеть разум. В отличие от этого бунта, все три установки из третьего параграфа, не являются совершенно ложными, направленными не в ту сторону. Они не ложные, а недостаточные, неполные (стоическая установка – наименее неполная). Всем им предшествует определенный поворот ума – назад, к истине: отстранение от своего потока сознания, трезвый взгляд, как бы извне, на свои ощущения, переживания и мысли. Отстранившись, хотя бы отчасти добившись трезвости взгляда, мы начинаем снова приближаться к реальности, от которой отстранились.

Смысла нет ни в чём из этого (буддийская установка)? Нет, смысл есть в единственной подлинной реальности – в Едином (мистическая установка). Более того, в воплощениях, в проявлениях Логоса (Закона, Бога) тоже есть смысл, даже если мы и не вполне понимаем, какой – ведь это всё-таки проявления Логоса (Стоическая установка).

Но попробуем уточнить: что именно мы подразумеваем, говоря, что у проявлений Логоса есть смысл? С одной стороны, мы можем допустить, что Логос «разворачивается» в пространстве-времени, воплощается во множестве изменчивых явлений, имея в виду достичь некоей финальной цели (хотя на самом деле мы даже не понимаем, что могут означать слова «имеет в виду» применительно к Логосу – к универсальному процессу мышления, то есть, репликации и преобразования информации). Смысл отдельных проявлений при этом может заключаться в том, какую роль они играют «на пути» к этой финальной цели. Стоицизм, как уже упоминалось выше, финальной цели не знает – но в библейской картине мира, что в иудаизме, что в христианстве эсхатология, учение о «последних вещах», присутствует и играет важную роль. Поэтому с христианской точки зрения дело действительно обстоит так, что смысл всего происходящего станет полностью ясным только в финале. При этом не важно, как именно мы интерпретируем библейские эсхатологические тексты. Их можно понимать и буквально, несмотря на любые расхождения с естественными науками (в конце концов, то, что известные нам законы природы подтверждаются в нашем опыте, не означает, что они обязательно будут действовать вечно), и как символы – причём может быть и так, что реальность окажется чем-то более потрясающим и невероятным для человеческого ума, чем буквальное содержание символов.

Однако у вопроса о смысле есть и другой аспект. Если не полностью, то частично смысл проявлений Логоса ясен и очевиден уже здесь и сейчас, не дожидаясь последних времен.

Вернёмся ещё раз к евангельскому тексту о полевых лилиях:
«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!» (Мф. 6:26-30)

Мы уже говорили в «Христианском стоицизме и глубоком воплощении», что Иисус здесь указывает одновременно на эфемерность и слабость и людей, и лилий, и птиц, на их (нашу) полную зависимость от Бога, и на то, что даже эти слабые существа всё-таки не чужды Богу – Он и через них проявляет свою Славу, питая их и одевая. Но обратим внимание на ещё одно – на красоту. Полевые лилии красивы - они одеты так, как и Соломон во всей славе своей не одевался.

Да, любая вещь, и любое существо – это только преходящий момент вселенского процесса. Тем не менее, возможно отличать разные вещи и существа друг от друга. Это было бы невозможно, если бы вещи не обладали своими собственными, хотя бы относительно устойчивыми, относительно постоянными формами (продолжительность и прочность этого постоянства может очень сильно меняться, в зависимости от того, о каких конкретно вещах и существах идёт речь).

В той степени, в какой устойчивые формы вещей и существ поддерживают себя и продолжают существовать, их бытие и является смыслом проявления Логоса. Логос проявляется именно для того (хотя бы отчасти), чтобы были лилии, птицы, люди, и всё прочее многообразие явлений. Каждое явление – это особый, отличающийся от других, в чём-то неповторимый проблеск Славы Божией. Логос проявляется именно так – как ансамбль явлений, а не как сплошной поток однородного света. И именно потому, что каждый из этих проблесков Славы ценен по-своему, разрушение каждого из них – это трагедия. Мы видим, что это так, хотя и не знаем, почему воплощение Логоса неизбежно должно быть трагедией. Мы можем только принимать как данность, что такова цена воплощения.

Христианская установка двуедина – с одной стороны, у неё есть эсхатологическое измерение, измерение надежды. Как и сказал Лютер, мы надеемся, что однажды Бог ”gloriam suam revelarit, ut omnes tum videamus et palpemus, eum fuisse et esse iustum” (откроет свою Славу, чтобы мы все тогда увидели и ощутили, что он был и есть справедлив). С другой стороны, это измерение радости. Христианин с радостью, а не просто с невозмутимостью и сознанием долга (хотя оба этих расположения христианину тоже не чужды) участвует в «глубоком воплощении» Логоса, в проявлении Славы Божией – и при этом, осознаёт и принимает трагический характер этого проявления. Понимает и принимает, что за то, чтобы быть этим проявлением, приходится платить – многими хлопотами, большими или меньшими (заранее неизвестно, какими именно) страданиями, и смертью. И в радости, и в принятии её трагического характера, христианин вдохновляется тем, кто является совершенным, образцовым воплощением Логоса – евангельским Иисусом Христом.

  • 1
Подскажите в лютеранстве по поводу развода и второго брака что почитать, кроме Нового Завета?

В разных национальных и местных Церквах практика может различаться. То, что развод и новый брак возможны в случае прелюбодеяния, признаётся, насколько я знаю, всеми. А что ещё сюда вчитывается, какие ещё основания - это уже и есть то, что в разных местах будет решаться по-разному. Так что тут нужно смотреть, практика какой конкретно юрисдикции Вас интересует, её документы и смотреть.

  • 1