?

Log in

No account? Create an account
s

n_vilonov


Переход через пустыню


Previous Entry Share Next Entry
Между Тиллихом и Панненбергом. Беглые заметки
s
n_vilonov
Давно уже я не писал ничего теологического – и не без причины. Кризис веры лучше всего переживать в молчании – за исключением случаев, когда определенно есть что сказать. Сегодня, пожалуй, есть.

Итак, первое: раньше я был в значительной степени неправ. Правда, в этой неправоте моя малость следовала за великими умами и героями веры – но от того не легче.

Если и не с самого начала, то с очень ранних времен в христианстве сложилась великая аскетическая, мистическая, пиетистская традиция, стремившаяся к соединению с Богом, к диалогу с Богом, к личной встрече с Богом, и т.п. (формулировки тут могут быть разные) посредством определенного психологического, «духовного» опыта. Эта традиция, развивавшаяся преимущественно монахами, но не только ими, пережила и Реформацию – сам Мартин Лютер хотя и ставил её под вопрос, но оставался, тем не менее, тесно с нею связан. Как традиционные формы монашеской духовности, постольку, поскольку они ещё живы в разных конфессиях, так и пиетисты, методисты, движения святости, пятидесятники, харизматы – все они относятся к этому типу благочестия.

В наше время эта «мистическая» сторона христианства по-прежнему привлекательна, потому что обещает (в отличие от апелляции к авторитету – дескать, раз написано/сказано, надо верить – и никаких гвоздей) эмпирическое подтверждение веры, и возможность при жизни ощутить реальность её плодов.

Но, в конечном счёте, этот путь ведет в тупик. Рано или поздно, но приходит понимание, что Бог, перед которым ты столько лет ходил, которому молился, и так далее – лишь проекция твоих собственных желаний, страхов, надежд, размышлений, и переживаний. А тогда – зачем он нужен? Этот вопрос с неотвратимостью надвигается не только на Бога, но и вообще на все метафизические умопостроения, не оставляя от них буквально ничего.

Точнее говоря, от них остаются вопросы. Например, остаётся верной та мысль, что возникновение мира в целом – совершенно немыслимо, и не из-за нехватки данных, а по сути дела. Познать возникновение какой-либо вещи – это значит, познать необходимые и достаточные условия её возникновения. Но у мира в целом по определению не может быть никаких условий, кроме него самого (или пустоты, которая, будучи пуста, будучи ничем, парадоксальным образом обладает способностью творческого порождения всего). Какой бы из этих двух вариантов мы ни выбрали, означают они, на самом деле, одно и то же – мы не понимаем и не можем понять, почему существует мир в целом.

Но строить на этом непонимании, на этом незнании, какую-либо позитивную теологию – дело совершенно невозможное. На протяжении нескольких лет я пытался перескочить через эту невозможность с помощью такого трюка: мысль о непостижимости бытия в целом, когда приходит в голову человека, вызывает целый спектр эмоций – от гнева и отчаяния, до, наконец, принятия и примирения. И вот, я считал и утверждал, что эмоции эти, по крайней мере, последние из них – принятие и примирение, можно рассматривать, как голос Бога в человеке – как голос Св.Духа, обращенный к человеческой душе. Достаточно ясно сформулировать эту идею, чтобы её ошибочность стала видна. На всех этапах, начиная с самого раннего (с мысли о непостижимости), весь процесс разворачивается исключительно в человеческой психике, не нуждаясь для этого ни в каком божественном воздействии (как бы его ни понимать). Почему же именно эти мои эмоции (возникшие под влиянием предшествующих эмоций и мыслей) оказываются вдруг голосом Бога – а не что угодно ещё из данных в опыте физических вещей или ментальных состояний? Единственный честный ответ на этот вопрос сводится к тому, что мне хотелось их такими считать – и всё.

Итак, отвергнув и любой внешний авторитет, и внутренний опыт, с чем мы остаёмся? С атеизмом? Нет. Прежде всего, потому нет, что слово «атеизм», само по себе, лишено определенного смысла. Все мы – приверженцы любых религий, атеисты, агностики, итсисты, кто угодно ещё – о "Боге самом по себе" (основе бытия, истоке бытия, и т.п.) равным образом ничего не знаем, и знать не можем. Невозможно говорить, не владея никакой информацией о предмете разговора (даже не зная, как его определить/описать). Бог нам известен в такой же мере, в какой, например, «взавару».

Вот вы – утверждаете взавару, или отрицаете? Очевидно, что на такой вопрос нельзя ответить, не уточнив сначала, что же это такое? То же самое и со словом «Бог». Если разбираться, что оно значит, окажется, что есть множество различных (и часто противоречащих друг другу) представлений о Боге – вот их-то атеисты могут отвергать, не впадая в бессмыслицу. Но богословы (притом отнюдь не только либералы-модернисты) старательно поработали над тем, чтобы подчеркнуть, и многократно повторить мысль об отличии Бога от любых наших представлений о нём. Значит, истинный Бог – это не те представления о нём, которые нам известны. А кто же он? В ответ – тишина. Взавару так и остаётся без определения – а значит, и без возможности обсуждать это, принимать или отвергать.

Из сказанного выше понятно, что когда мы думаем, что обсуждаем Бога, мы не самого Бога обсуждаем, а нечто иное.

Когда мы утверждаем существование Бога – разумного и справедливого творца мира, мы, на самом деле, утверждаем, что мир, в котором мы живём, определенным образом упорядочен; что этот порядок постижим разумом, и что в нём (в этом порядке) есть некая справедливость, или даже некое благоприятствование для нас – людей.

Когда мы отрицаем существование Бога, мы отрицаем именно эти вещи, полностью или частично. Это одна из причин, почему эволюционная биология (и вообще принцип эволюции, по мере своего проникновения в различные науки) произвела такой переворот в сознании предшествующих поколений (и всё ещё продолжает его производить). Порядок вещей, который возник относительно недавно в результате продолжительных изменений – это, очевидно, гораздо более «слабый» порядок, по сравнению с изначально присутствующим и универсальным порядком. Мир, в котором и сама Земля, и жизнь на Земле возникли в результате космической и биологической эволюции, то есть, по сути дела – в результате стечения обстоятельств, гораздо ближе к хаосу, чем мир, представлявшийся нашим предкам.

У него гораздо меньше оснований претендовать на звание «упорядоченного» и «разумного» – хотя, конечно, нельзя сказать, что он их вовсе лишен. Эволюция не может начинаться ex nihilo; одним формам бытия, одним упорядоченностям, всегда предшествуют другие. Физики, которые говорят, что только при таких исходных параметрах, как у нашей Вселенной, могли возникнуть какие-либо устойчивые материальные структуры, могли сформироваться космические тела и, в конечном итоге, могла появиться жизнь, отчасти возвращают нам ту уверенность, которая разрушена биологами и другими эволюционистами. Возвращают, но только отчасти: «антропный принцип» – это слабое утешение для тех, кто лишился целого упорядоченного мира.

И тем не менее – если смотреть с высоты птичьего полёта, то так ли уж отличается наша ситуация от ситуации предков? Идеальная и идеально гармоничная Вселенная – это, скорее, мечта Спинозы, Ньютона, Лейбница, и нескольких других великих умов, чем реальность, в которой жили и умирали люди. В любое время, любой человек, даже самый неученый, мог видеть в мире и некоторый элемент разумной упорядоченности и, наряду с этим, дисгармонию, несправедливость, страдание, абсурд.

Как относиться к этой фундаментально двусмысленной ситуации? Можно счесть, что всё существование этого мира, в том числе жизнь (любых живых существ, в том числе человека) – это безысходный кошмар, в котором только случайно возникают светлые полосы: вот возникло редкое стечение обстоятельств, и распогодилось; но как только этот редкий комплекс условий будет нарушен, небо снова затянут тучи.

А можно, с не меньшим, но и не с большим основанием, предположить, что есть во всём этом какая-то глубинная тенденция к гармонии; можно надеяться, что с течением времени эта тенденция (несмотря на наличие и других тенденций тоже) всё-таки возобладает.

Бывали целые эпохи, когда оптимистическая историософия преобладала. Люди верили в победу цивилизации, в прогресс, в демократию, в социализм, в науку, и т.д, и т.п. Верили до тех пор, пока очередная историческая катастрофа не разрушала эту веру. Не о таком оптимизме речь идёт у нас.

История маленького, но гордого ближневосточного народа (и нечто, наблюдающееся в этой истории, что я назову, стыдливости ради, «творческим вдохновением») породила совершенно особый тип исторического оптимизма – оптимизм среди катастроф. Оптимизм, несмотря на катастрофы. Эсхатологический оптимизм.

На что могли надеяться евреи, зажатые в тиски между Египтом, Ассирией, Вавилоном, и Бог знает кем ещё? Строго говоря, ни на что. Но они, тем не менее, надеялись. Сегодня плохо, завтра будет, скорее всего, ещё хуже. Но потом, но затем будет хорошо – поэтому пойди сейчас, и купи поле горшечника. (Иер. 32:2-15, 28-44).

Катастрофа, и, несмотря на катастрофу, избавление (если не отдельного человека, то хотя бы народа) – вот основной, в конечном счёте, мотив Ветхого завета. В этих событиях, а не в индивидуальном психологическом опыте, древние иудеи обнаруживали дела Божии – суд и спасение. При этом природой самого Бога авторы Ветхого завета интересовались очень мало (если вообще). Первая книга Библии начинается там и тогда, где и когда Он начинает действовать. Антропоморфные эпитеты, во множестве к Нему применяемые, относятся, на самом деле, именно к Его действиям. Не Его природу они характеризуют, а то, что авторы Ветхого завета понимали, как Его действия.

Эта же динамика (хотя и в несколько другим виде) воспроизводится и в Новом завете. Уже в первых главах авторы не упускают случая предуведомить нас о том, что будет дальше (вспомним, например, о пророчестве Симеона в Лк.2:34-35).

Но чем дальше, тем более сгущается эсхатологическая атмосфера. Иисус возвещает Царство Божие, которое уже наступает, здесь и сейчас – но всё чаще он говорит своим ученикам о грядущих бедствиях – и о собственной гибели, и о страшной судьбе, ожидающей Иерусалим. И так вплоть до Тайной вечери, когда он одновременно объявляет ученикам и о наступающем расставании, и о новой встрече в Царстве Божием. (см. Мф. 26:27-29, Ин.16:1-23). Он говорит, что последний раз пьёт вино с учениками – и всё-таки не совсем последний, но до того времени, пока не придёт Царство Божие. И он говорит, что учеников ожидают гонения и скорбь – но потом придёт и радость, которую никто не отнимет.

Что это? Пророчество, основанное на всеведении Христа, которое и не замедлило исполниться в его воскресении? Или, наоборот, пустая, не осуществленная и не осуществимая надежда?

Полагаю, что ни то, ни другое. Если бы самому Иисусу было всё так кристально ясно – не было бы мучительного, страшного, безнадёжного моления о чаше в Гефсиманском саду.

Что касается его воскресения – я раньше писал, что, поскольку речь идёт о единичном событии, нет ничего нерационального в том, чтобы верить в буквальное, физическое воскресение. Поскольку мы не знаем, почему вообще существует мир, не знаем пределов той силы, которая лежит в его основе, мы не можем исключать, что она способна превосходить то, что нам известно под названием «законов природы». Всё время, регулярно она этого не делает – это мы знаем из наблюдений, из того, что законы природы исправно работают, снова и снова. Но единичное нарушение законов природы две тысячи лет назад – это не то, что мы могли бы (какими угодно способами) зафиксировать или, тем паче, проверить. Так что в качестве единичных случаев возможно всё.

Однако следует учесть, что именно в качестве единичного случая воскресение Иисуса лишается смысла для нас. Какая разница, если он воскрес, но мир, где это произошло, остался, по сути дела, прежним? Допустим, Иисус воскрес – но я-то ещё нет.

Вне зависимости от того, чем было воскресение Иисуса само по себе, для нас оно значимо именно как символ. Символ, реальным содержанием которого стало сохранение, выживание, распространение христианских общин с тех времён и до наших дней. Иисус ушёл, но Дух, невидимым и не предсказуемым образом, продолжил действовать среди его учеников.

Иначе говоря, это символ того, что и самая страшная катастрофа не означает полного конца – конца любой жизни, любой надежды, любого смысла. И это (сказанное в предыдущей фразе) действительно может оказаться правдой. Эта возможность остаётся открытой (как, разумеется, и возможность полной гибели всего) потому, что история ещё не закончилась. Ни история человечества, ни история жизни на нашей планете, ни история самой Земли, ни, тем более, история Вселенной. Мы ещё живём в истории – как герои романа, которые живут в своём мире, и не могут ни увидеть автора, ни даже узнать, есть ли у них автор, ни, тем более, познакомиться с его замыслом и выяснить, чем же всё для них закончится.

Что такое вера в Бога? Это не какие-то суждения о том, чего мы не знаем, и знать не можем, а определенная ставка, которую мы делаем в жизни. Ставка на то, что как-то и когда-то, но разум, гармония, добро всё-таки возобладают. Что мир – это не только хаос, распад, вражда, страдание. Гармония, любовь, счастье в этом мире продолжают появляться и действовать, несмотря на всё, что им мешает, что их искажает и пытается затоптать.

Эта вера опирается на надежду, живую вопреки любым внешним обстоятельствам, и проявляется в отношениях с другими – в верности, в великодушии, в милосердии – в общем, в любви.

Раз уж об этом зашла речь, следует сказать несколько слов о христианской этике. Принимать то, что написано в Библии, как непосредственное руководство к действию – весьма дурная идея. Ветхозаветная этика содержит здоровое ядро (люби ближнего как самого себя, и Бога превыше всего), обнесенное крепким частоколом исторически обусловленных норм – норм, имевших смысл только для древних евреев, живших на своей земле, но во враждебном окружении, и вынужденных постоянно от него отбиваться.

О буквальном соблюдении ветхозаветных норм давно уже не идёт речи. Ни среди христиан (у которых Новый завет получил приоритет над Ветхим), ни среди иудеев (которыми тексты Танаха воспринимаются и исполняются только в том виде, как они истолкованы в Талмуде, и разъяснены последующей комментаторской традицией).

Но и «заповеди блаженства» или «евангельские советы» Нового завета – это тоже не нормы, предназначенные для буквального исполнения. Буквально там почти ничего исполнять невозможно – точнее говоря, их буквальное исполнение (не противься злому, просящему дай в долг и не проси вернуть, и т.п.) быстро разрушит любое цивилизованное (тем паче, не цивилизованное) общество.

Нагорная проповедь и подобные ей наставления Иисуса – это, на самом деле, не Закон (и не истолкование Закона Моисея), а вдохновенное визионерство – видение наступившего Царства Божьего, где лев возлежит рядом с ягнёнком.

Поэтому не стоит искать в Библии буквальных правил жизни (за исключением самых общих ориентиров, вроде двух наибольших заповедей, упомянутых выше – см. Мф. 22:37- 40, Лк.10:27, Мк.12:29-31). Библия может быть для нас сводом законов не в большей степени, чем учебником геологии, биологии или истории.

Гораздо более плодотворный подход – читать её, как литературу, в которой ищут смысла и вдохновения. Читать истории ветхозаветных пророков и самого Иисуса Христа, чтобы воспринять их надежду, даже если не видим оснований для надежды в обстоятельствах своей жизни, и не ощущаем этой надежды внутри себя.

Это совершенно нормально и естественно, что человек не всегда ощущает надежду. Потеряв это ощущение, мы восстанавливаем и укрепляем его, говоря с другими людьми, или слушая их, или делая что-нибудь.

Именно в этом и заключается смысл чтения Библия и участия в церковном богослужении. Наше внимание обращается к библейским историям, когда мы просто сидим дома и читаем Библию, но также когда мы их слышим в церкви во время литургии, и тем более – когда мы (некоторым образом) принимаем в этих историях участие, воспроизводя действия непосредственных участников. Действия, посредством которых мы принимаем участие в евангельской истории, обыкновенно называются Таинствами. Например, каждый из нас принимает участие в Тайной вечере, когда, подобно тем ученикам Иисуса, принимает и ест/пьет хлеб и вино после Слов установления – и это действие суть важнейшее из Таинств, Евхаристия.

Заговорив о церковном богослужении, следует сказать несколько слов и о Церкви. Что такое Церковь (не только церковь со строчной буквы, но и Церковь с заглавной)? Это пустое место, которое заполняют несовершенные люди, чтобы читать друг другу Библию и соучаствовать в Евхаристии (и, по мере необходимости, в других Таинствах). Когда эти три элемента (пустое место, люди, Писание) соединяются, среди этих людей является Иисус Христос, и они, собранные, с полным правом могут называться его Телом.

Другими словами, Церковь – это не группа и не организация. Это даже и не собрание. Церковь – это событие. Поэтому так бессмысленны любые «заявления» и «позиции», заявляемые и занимаемые кем-либо от имени Церкви. Событие ничего не заявляет и не делает – оно только происходит. Можно в нём принять участие, а можно не принять – и всё.

Церковь перестаёт быть собой, когда эти же люди, пусть даже на том же месте, собираются для какой-то иной цели. Когда они, вместо того, чтобы слушать и повторять Писание, говорят сами – даже если они говорят, вроде бы толкуя Писание, опираясь на Писание, представляя Писание. Когда то же самое собрание собралось вокруг харизматического лидера, или ради реализации какой-то идеи (пусть даже очень хорошей) – это уже, строго говоря, не Церковь. И даже когда собрание собралось вокруг своего законного и необходимого предстоятеля (в любом человеческом собрании необходимы модераторы, иначе собрание превратится в хаос), который учит хорошим и правильным вещам – это тоже, строго говоря, уже не Церковь.

Говоря короче, люди, собравшиеся в Церковь, остаются Церковью, пока они не говорят и не действуют – но только воспринимают слышимое, видимое, и поедаемое слово Писания. Или, если угодно, говорят и действуют только в той мере, в какой это необходимо, чтобы слово Писания в этом собрании зазвучало, сделалось видимым и поедаемым.

  • 1
Я не знаю, в тему ли это будет, но послушайте две песни Ladytron - Island и The Animals.
Если придется по душе, конечно. Это электроника, я знаю, она не всем нравится.
А вообще - хорошо, что Вы это написали. Спасибо.

Спасибо за рекомендацию!

(Deleted comment)
А голос Христа звучит, когда читают (читаю, читаем) соответствующие библейские тексты.

А если Вы скажете, что неизвестно, точно ли это голос самого Христа, то я на это отвечу, что единственный известный нам Христос - это Христос библейских текстов.
Все те, кто ставят под сомнение библейский образ Христа, и ищут "исторического Иисуса", своё представление о том, кого они ищут, всё равно берут из библейских текстов.
Этот образ можно, конечно, несколько скорректировать с помощью наиболее правдоподобных апокрифов (вроде знаменитого "Евангелия от Фомы") - но корректировка получится не очень-то и значительная.

Тем более, когда верные интересуются, точно ли среди нас Христос - то Христос, которого они имеют в виду - это библейский Христос. Так что там, где читают Евангелия, звучит голос того самого Христа, который нас интересует.

(Deleted comment)
(Deleted comment)
Спасибо за Ваше размышление.
Очень созвучно про надежду - уже много лет,
это для меня - основное слово, когда речь идет о вере и Церкви.
"Вы спасены в надежде"

Разумеется, не за что!

И, да - спасены в надежде. А что же ещё остаётся?

=мы не понимаем и не можем понять, почему существует мир в целом. =

Да! - причём не только материальный мир, а что-либо вообще, включая и предполагаемого Бога.
Отсюда понятен приоритет философии над религией. Основной вопрос философии: "Почему есть нечто вместо того, чтобы было простое Ничто" (формулировка Хайдеггера) по-прежнему остаётся в силе.
Мой личный вывод подобен Вашему: вера верой, а без философии как науки лично мне никак не обойтись.

Когда я говорил о "мире в целом", то, разумеется, имел в виду не только материальный мир, а вообще всё существующее, каким бы оно ни было. Формулировку Хайдеггера Вы здесь очень кстати приводите.

=чтобы читать друг другу Библию=
Если исходить из того, что Бог есть Любовь.
Вы, конечно, знаете, сколько в Новом Завете несовершенств: неправильных и ложных воспоминаний о том, что говорил Христос, невольных и намеренных приписок и ошибок в переводах?

Знаю, что они (искажения, ошибки, приписки) там есть. А сколько их там - не знаю. И не думаю, чтобы полный список можно было с несомненностью установить.

Опять же, если исходить из того, что Бог есть Любовь, многие приписки начинают сами проявляться, - думаешь: не мог Христос такого сказать!

сложно всё это...
похоже на возвышающий нас обман...
про Церковь-событие хорошо...
даже немножко жаль, что я больше не участвую в таких событиях...
и жаль, что эти события требуют ритуально-архаичной обстановки...

Ставка на то, что как-то и когда-то, но разум, гармония, добро всё-таки возобладают.....

Может (само)обман, а может и нет. В том-то и дело, что точно знать, чем дело кончится, невозможно, до тех пор, пока оно не кончилось - то есть, пока не закончилась история Вселенной (если она закончится). При этом, если в это "как-то" и "когда-то" вносить какую-нибудь конкретику - то это именно уже и будет безудержным и чрезмерным фантазированием. Я отдаю себе отчёт, что говоря это, выхожу за флажки - но не могу сказать, что реализацией надежд на всё хорошее должна стать именно христианская эсхатология (возвращение Христа во славе, воскресение всех мертвых, вечное отвержение грешников и торжество праведников). Нет, разумность мира может мыслиться не только посредством христианской "священной истории" с её предначертанным финалом. А какой окажется реальность - неизвестно. Но надежда ведь потому и надежда, а не знание, что итог неизвестен. И Церковь всё ещё может иметь смысл, как некое место надежды. Но, к сожалению, это не совсем то, или даже совсем не то, чего хотят большинство церковных людей.

Мама дорога, вот и Вы веру потеряли...А ведь каким столпом и светочем Вы мне казались в бытность КрайстСив.ру)))

  • 1